«Зачем вы меня обижаете?» О спектакле «Петрополь. Часть I. Шинель» на фестивале «Свой»
23 сентября на открытии Театрального фестиваля моноспектаклей и дуэтов «Свой», который вот уже в восьмой раз проводит Объединённый музей писателей Урала, зрителям представили спектакль Саровского драматического театра «Петрополь. Часть I. Шинель». Постановка главного режиссёра театра Антона Морозова по «Петербургским повестям» Николая Гоголя в прошлом году завоевала Гран-при, и в этот раз мы не смогли оставить её без внимания.
Режиссёр Антон Морозов уже хорошо известен екатеринбургскому зрителю. В Камерном театре идут его спектакли «Ермаковы лебеди» и «Дети солнца», для Ельцин Центра он ставил «Циников», для Урал Оперы — «Снегурочку». Там же летом этого года показали гастрольный спектакль «Нить», поставленный Морозовым совместно с Максимом Петровым и Юлианой Лайковой для солистки балета Большого театра. Смелость в столь разных театральных направлениях — драме, опере, балете — становится характерной чертой режиссёрского почерка Антона Морозова. Он не просто пробует разные жанры, но каждую новую постановку обогащает предыдущим опытом: драма, музыка, пластическое искусство сливаются на сцене воедино. Можно сказать, что это свойство характерно театру вообще как искусству синергичному, но для Морозова это слияние, быть может, чуть принципиальнее, чем мы привыкли видеть у других постановщиков.
Но в каком бы жанре ни ставил Антон Морозов, главным принципом для него остаётся рефлексия о настоящем, а для режиссёра день сегодняшний — это в первую очередь время тотального одиночества и непонимания. И в спектакле «Петрополь. Часть I. Шинель» это ощущение выкручено на максимум.
Сценографию спектакля и его начало можно описать заезженной страшилкой: в одной чёрной-чёрной комнате на чёрной-чёрной кушетке с чёрной-чёрной подушкой спал в чёрном костюме Акакий Акакиевич… Его силуэт при приглушённом свете разглядеть почти невозможно; чуть позже яркий луч света выхватит просыпающегося героя из тьмы, у которой, кажется, нет никаких границ — беспросветность захватила маленький мирок Башмачкина. Кушетка с табуретом (тоже чёрным) вместо тумбы, грязное окно, отрывной календарь, отсчитывающий одинаковые дни — необязательно даже срывать листы — вот и вся скудная и до ужаса неудобная обстановка. Кушетка Башмачкину мала, до календаря, напротив, не дотянуться, а утреннюю жажду герой утоляет из заварочного чайника вместо кружки.
Мало чем отличается и рабочий кабинет: чёрный стол (тоже «впритык» — на поверхности умещается лишь стопка листов да локти чиновника), чёрный стул с жёсткой спинкой, чёрная вешалка для шинелей и шляп. Между ними — полтора метра сценического пространства, которые видит зритель. И в то же время — мучительный в зимнюю стужу путь, который каждый день вынужден преодолевать обладатель прохудившейся шинели.
В родном Саровском театре спектакль идёт на малой сцене. Камерный формат кажется постановке очень подходящим, однако у уральских зрителей на этот раз сложился иной опыт восприятия: в рамках фестиваля «Свой» показ состоялся в большом зале Екатеринбургского театра кукол. И здесь близости между пространством спектакля и зрителем ощутимо не хватало. Однако выросшая дистанция подчеркнула центральный для режиссёра ход: мелкий, жалкий, ничтожный Башмачкин словно растворяется в черноте сцены и зала, становится ещё более ничтожным на фоне второго персонажа спектакля. Высокий и статный Дмитрий Зонов здесь — и рассказчик, смакующий слова «геморроидальный», «никакого уважения», «простая муха», и молодой чиновник, посыпающий, будто снегом, плешивый затылок Башмачкина, и усатый портной Петрович, и значительное лицо, и грабитель, и хозяйка.
Башмачкин в спектакле Саровского театра — облысевший, обрюзгший, небольшого роста, с мелкими суетливыми движениями, что-то бормочущий себе под нос. Эту роль Антон Морозов доверил Светлане Киверской, возрастной актрисе с богатым прошлым травести. Ход неожиданный, но в истории российского театра не новый: в 2004 году Башмачкина в спектакле Валерия Фокина на «Другой сцене» театра «Современник» сыграла Марина Неёлова. Если посмотреть архивные снимки, то похожи даже лысые парики с редкими клочками волос. Как и для Фокина больше 20 лет назад, для Морозова в наши дни гоголевский титулярный советник — существо бесполое, «никем не защищённое, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естество наблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху»…
За комичным образом Башмачкина Светланы Киверской поначалу прячется, а затем стремительно обнажается душевная драма человека, которому невозможно не сострадать. Беззащитность героя перед стихией, бессердечным молодым чиновником, несговорчивым Петровичем, безжалостным грабителем, бедностью — в общем, перед самой жизнью — передаётся так пронзительно, что вдруг кажется узнаваемой. Играет какая-то щемящая мелодия, взлетают вверх листы, ветер сгибает и без того маленькую фигуру в три погибели, льётся из окна мертвенно-голубой свет, выезжает из-за кулисы гигантская рука с указующим перстом, портной выводит мелом невообразимую сумму и тут же, обводя Башмачкина, вырисовывает распятие, предсказывая всем известный конец.
Всё это словно высасывает жизненные силы не только из Акакия Акакиевича, но и из зрителя — настолько депрессивно-беспросветным рисует Антон Морозов его существование. Но удивительно: раз за разом Башмачкин находит силы подняться с колен, улыбнуться переписанным бумажкам, посмотреть в лицо обидчику, сдавленно хихикнуть — всё это выдаёт в нём не существо, но человека: пусть маленького, беззащитного и бесконечно одинокого, но не потерявшего надежду увидеть тусклый луч света, встретить на своём пути того, кто способен на милосердие. Неслучайно, как и Фокин, Морозов отказывается от гоголевского финала. Башмачкин не превращается в злобное привидение, сдирающее шинели со всех петербургских плеч, не случается фантастического отмщения. Оставляя своего Башмачкина тихо сгорать в болезненном бреду, режиссёр не верит, что месть принесёт ему утешение. Неспособный обороняться ни рукой, ни словом, при жизни Башмачкин мог задать лишь один вопрос, наивно-беспомощный, но целящийся в самую суть: «Зачем вы меня обижаете?». Слова эти как-то особенно чётко звучат в спектакле, врезаясь в память, словно адресованы не обидчику и даже не зрителю, а всему человечеству. И остаются без ответа.
Дарья Санникова Культура Екатеринбурга, 28 Сентября 2026 https://культура.екатеринбург.рф/common_content/item/theater_post/1245